"АБДАЛЛА И ШАКАЛЫ"

рассказ

Идею этого рассказа мне подсказала моя собака Фима. Я наблюдал за ее поведением, за своей реакцией на него, и записал выводы, возникшие в процессе таких наблюдений.


АБДАЛЛА И ШАКАЛЫ

Остывающее солнце уже почти коснулось нижним краем барханов, когда на горизонте прорисовались силуэты трех всадников, державших путь на восток. Заметив их, старый хранитель колодца по имени Абдалла вздохнул, и направился к дому, сложенному из тростниковых циновок на краю небольшого оазиса.

В этих краях путники бывают разные. Колодцы в пустыне как маяки у берегов океана, и все дороги, куда бы ни шли, ведут мимо них. Иначе не выжить ни людям, ни вьючным животным, ни собакам, охраняющим караван от шакалов. За долгую жизнь Абдалла много кого повидал. Проходили тут и воины, и дезертиры, и мудрецы, и безумцы, и отчаявшиеся женщины, бегущие за мужчинами, и юнцы, бегущие от опеки отцов. Абдалла приветствовал всех, ведь перед пустыней все равны. Тут одно богатство – вода. Если есть вода, вырастет и еда, а если есть вода, еда, воздух и любящая женщина, то что еще надо? Поэтому самым богатым на много дней пути во все стороны тут был Абдалла -- властитель и хранитель воды. Вот только женщины у него теперь не было, умерла три года назад. Но Абдалла понимал, ничего вечного нет в этом мире, а потому, вместо проклятий в небеса, какие часто посылают вдовцы, старик поблагодарил Всевышнего за посланную жене легкую смерть во сне, и за избавление от страданий.

Откинув циновку, заменявшую в доме дверь, Абдалла присел у вырытой в тени прохладной ямы, достал и развернул головку козьего сыра, а из сундука достал свежую лепешку, овощи и сеть, чтобы поймать немного рыбы в мутном озерце между финиковыми пальмами.

Когда путники спешились и отпустили коней возле дома, наступили сумерки. Абдалла разжег сухой верблюжий помет в печи, и положил на жаровню свежую потрошенную рыбу.

-- Мир вам! – поприветствовал он путников.

-- Не пересох еще твой колодец, старик? – вместо приветствия поинтересовался старший из троих путников.

-- Нет, уважаемый, воды в нем еще на много лет.

-- Это хорошо. Значит, и еда у тебя есть.

-- Да, одному мне много не съесть, а оазис щедрый. Отдыхайте, возьмите финики с водой, а позже приготовится рыба.

-- А мясо?

-- Есть немного вяленой козлятины. Козы у меня больше для молока, я их почти не режу…

Путник расхохотался.

-- Тебе это все уже не понадобится, -- отсмеявшись, объяснил путник, поправив на поясе саблю. – Я Саид. Мы с друзьями едем присоединиться к отряду могучего Фаруха Аль-Бахри, грозы прибрежных городов. Мы заберем тут всю еду. Часть для себя, другую часть в качестве даров Аль-Бахри. А тебе тоже окажем милость, отрубим тебе голову, чтобы ты не подыхал тут от голода.

-- Хорошо, -- кивнул Абдалла. – Пойду, вознесу за это последнюю хвалу Всевышнему.

Он достал из дома коврик, расстелил его на песке, встал на колени, и принялся молиться, воздавая хвалу небесам за все, что у него было, есть, и за легкую смерть от сабли, которая избавит его от старческой немощи и болезней.

-- Эй, старик! – окликнул его Саид. – Не того благодаришь. То, как и когда ты умрешь, решать не Аллаху, а мне. Чем торчать задницей кверху, лучше подползи и оближи мои сапоги, в знак благодарности.

Абдалла прервал молитву, свернул коврик и уселся у ног Саида.

-- Твоя воля касается только тебя, -- спокойно произнес Абдалла, не поднимая взгляда. – Ко мне она никакого отношения не имеет.

-- Это как? – дерзость старика настолько удивила Саида, что тот позабыл о вылизывании сапог, и присел напротив, отложив саблю в сторону.

-- Все очень просто, -- охотно пояснил Абдалла. – Твоя воля заключается только в свободе выбора, кем быть, львом или собакой.

-- Конечно, я предпочитаю стать львом! – гордо заявил Саид. – Я и есть льву подобный.

-- Ты лев, -- согласился Абдалла. – Ты сам выбираешь свою судьбу, сам находишь себе львиц под стать, сам решаешь, кого убить, а кого помиловать. В тебе достаточно силы, чтобы самому о себе заботиться, тебе не надо ни на кого уповать. Ты лев.

-- Верно. – Саид кивнул. – А ты собака. Ты просишь милости у Всевышнего, как паршивый пес просит милости у хозяина. Ты благодаришь небеса за все, что у тебя есть, хотя сам все это и создал.

-- Я? – удивился Абдалла. – Разве я создал эту пустыню и этот щедрый оазис? Разве я создал прекраснейшую из женщин, которая много десятилетий была мне любящей женой?

-- Но ведь ты вырыл этот колодец! – быстро нашелся Саид. – А от него пошло все! И женщина пришла не к тебе, а к воде.

-- Зачем мне было бы рыть колодец, если бы Аллах не создал под землей воду? Это точно не моя заслуга.

-- Ты говоришь и думаешь, как собака.

-- Верно, -- согласился Абдалла. – Но это мой выбор и моя воля. Это единственное, где человек способен проявить волю, данную ему богом. Она выражается только в выборе, который мы делаем. Ты выбрал жизнь льва, сам охотишься, сам о себе заботишься. Знаешь, почему?

-- Потому что могу! – уверенно заявил Саид. – Потому что я храбрый и сильный.

-- Нет. Потому что ты выбрал жизнь льва. И о тебе, после этого выбора, просто некому позаботиться. Всевышний создал людей, чтобы они служили и поклонялись ему, но он никого не заставляет этого делать. Так же и человек приручил шакала, превратив его в собаку со временем, чтобы собака служила ему и лизала ему руки. Но если собака не хочет делать то, ради чего была приручена, человек перестает о ней заботиться. И она уходит за городские стены, заботиться о себе сама. И снова превращается в шакала со временем. Это ее выбор. Но суть собаки не в том, чтобы ловить крыс за городскими стенами. Крыс должны ловить шакалы, а собаки созданы служить человеку. Я считаю, что все мы -- псы господни. Он нас завел и приручил. И вся наша воля заключается только в нашем выборе, служить ему, и получать от него блага, как от хозяина, или жить своими силами, питаясь крысами за городской стеной.

Саид нахмурился.

-- Мне не нравится твое сравнение, старик, -- заявил он. – Выходит, что я выбрал не жизнь льва, а жизнь шакала, о котором некому позаботиться.

-- Если я не прав, то что же вынудило тебя сесть на коня и отправиться к жестокому Аль-Бахри?

-- Моя честь и гордость! – заявил Саид. – Я не собираюсь ждать ничьей милости, не собираюсь просить всевышнего даровать мне что-то. У меня есть конь, сабля и мои друзья. Я сам могу взять все, что мне нужно.

-- Зачем же тебе тогда Аль-Бахри? – сощурившись, уточнил Абдалла. – Почему ты сам не берешь, все, что захочешь?

-- Потому что Аль-Бахри велик и грозен. Под его началом множество сабель, его гнева боятся. Одним его именем я смогу отпирать ворота городов.

-- Не сразу.

-- Да, не сразу, -- неохотно согласился Саид. – Сначала послужу ему простым воином, а когда он меня отличит, я стану предводителем отряда. А потом, если выслужусь, он назначит меня военачальником.

-- Но все это время ты будешь получать от него жалование и жить на него. Чем это не жизнь собаки, принимающей миску от хозяина?

-- Но я смогу еще и грабить!

-- Собака, живущая у порога, тоже может, поев из миски, половить еще и крыс на помойке. Для удовольствия и забавы. Но ей не хочется кормиться одними крысами. Если бы ты мог сам жить грабежами, ты бы ими и жил. Но ты идешь искать господина, который примет тебя, и накормит, если с грабежами и добычей не повезет. Разница между мной и тобой только в том, что я стараюсь выслужиться перед намного более могущественным господином, чем ты.

-- Бога нет! – уверенно заявил Саид. – В этом разница между нами. Я ищу союз с таким же львом, как я сам, а ты выдумал себе господина, и благодаришь за все, что само падает тебе в руки.

-- Само ничего не падает. Если бы оно падало само, у всех всего было бы одинаково. Что бы ни стало творящей силой, создавшей мир во всем его многообразии, как бы это ни называли, я зову это богом. Так проще. Я видел у своего колодца мудрецов, знающих, какие силы движут звездами, что порождает ветер, и как из семени возникает плод. Но это все только названия, слова, призванные упорядочить происходящее у нас в голове. За всем этим, как ни поверни, кроется творческое начало, отягощенное жаждой творения. Это и есть бог.

-- Эка ты завернул, старик…

-- Ты хоть что-то сотворил? – спросил Абдалла.

-- Конечно. Я выстроил дом, зачал и вырастил четверых сыновей.

-- Тебе важно, чтобы твоими творениями восхищались?

-- Да, важно. Мне приятно, когда хвалят крепость моего дома, восхищаются силой и удалью моих сыновей.

-- Вот и богу нравится, когда к его творениям не равнодушны, когда восхищаются ими. Он создал множество зверей, гадов и рыб. Некоторые из них затейливы, а многие, как твой конь, воистину прекрасны. Но кто восхитится этим? Бог создал человека разумным, чтобы тот оценил прелесть всего сотворенного. Нам приятно, когда собака преданно смотрит в наши глаза и выполняет нашу волю. За это мы даем ей что-то особенно вкусное. И Аль-Бахри отличит тебя, только если ты будешь восхищаться его деяниями и возносить ему хвалу. Тогда он даст тебе больше, чем другим воинам, а потом и в ранге повысит.

-- Бога нет, -- упрямо повторил Саид, словно сам себя пытался в этом уверить. – Я служу реальному господину, а ты мнимому.

-- Именно поэтому я прожил долгую и счастливую жизнь, не зная недостатка ни в любви, ни в пище, а ты вынужден убивать, чтобы прокормиться?

-- Ты слишком дерзок, старик, -- покачал головой Саид. – Твои речи злят меня.

Спутники Саида осмотрели оазис, и самый юный из них доложил:

-- Тут слишком много добра, Саид. Два десятка коз, три верблюда, много сыра в кувшинах, зарытых у воды, в озере полно рыбы, на пальмах финики, на грядках овощи. Нам все это не забрать. Если нагрузить коней, их ноги будут проваливаться в песок, и наш путь удлинится на пару дней.

-- Нагрузим верблюдов! -- решил Саид, взял саблю и поднялся на ноги. – Зарежем пять коз, заберем сыр…

-- Мясо протухнет, если мы проедем хотя бы день под солнцем. Аль-Бахри не обрадуется падали. Лучше поступить иначе. Если, наоборот, разгрузить коней, и двигаться ночью, пока не палит солнце, то они пойдут быстрее. Тогда до лагеря Аль-Бахри мы доберемся за ночь, к утру. Самое позднее, к полудню. Надо тут оставить все, и шатер, и щиты, взять только воду. А поутру, добравшись до лагеря, расскажем Аль-Бахри о здешнем изобилии. Он снарядит караван и щедро одарит нас за добычу такого количества провизии. В его положении она дороже золота.

-- Мудро, -- одобрил Саид. – Тогда старика убьем, а золото тоже тут оставим, оно много весит. За ночь и день до прибытия каравана вряд ли тут его кто-то найдет.

-- Тогда мне придется остаться, -- возразил юноша. – Если мы убьем старика, кто-то из людей должен остаться, иначе козы и верблюды разбредутся, в оазис проберутся шакалы, найдут в ямах вяленое мясо и сыр, все растащат и испортят.

-- Оставить тебя с золотом и доспехами? – рассмеялся Саид. – Как бы не так! Лучше оставим пока старика в живых, я с ним потом разделаюсь. Он верит в своего бога, верит, что находится под защитой. В нем живет надежда, и он стар. Никуда не пойдет. Он останется, и сохранит оазис до прибытия каравана.

Саид со спутниками разгрузили коней, сняли доспехи, шатер и сундук с золотом, сложив все это возле дома. Потом съели рыбу, сыр и овощи, которые Абдалла для них приготовил, а финики взяли в дорогу, они не весили много. Взобравшись в седла, они поспешили дальше на восток, пользуясь прохладой ночи. Абдалла глядел вслед всадникам, пока тьма полностью не поглотила их. Затем он омылся в озере, поужинал остатками рыбы, и спокойно лег спать.

А ближе к утру, когда Саиду и его спутникам оставалось не более четырех часов езды до лагеря Аль-Бахри, на них напали шакалы, напугали лошадей, и загрызли упавших из седел всадников. Ведь о шакалах тоже некому позаботиться, им тоже самим приходится добывать себе пропитание.

(c) Дмитрий Янковский, 2017