"Планета маленьких страхов"

рассказ

ПЛАНЕТА МАЛЕНЬКИХ СТРАХОВ

Мама прохалявила техосмотр, поэтому, наверное, «пузырек» и заглючил. Я вообще маму мамой никогда вслух не называю. Только Фаня. Ее это злит иногда, но мне без разницы.

В общем, мы грохнулись с ней на Седьмой Клавиуса, на песчаный берег ровного, как озерная гладь, океана. Клавиус, здешнее солнце, уже закатился за горизонт. С океана дул едва ощутимый бриз, в небе начали проклевываться первые звезды. Тут не как на Земле. Тут звезды почти все разноцветные, и их так много, что они похожи скорее на разводы светящейся краски, чем на звезды в том виде, какими я привыкла видеть их в небе других планет.

-- Фань, что это? – спросила я маму, увидев у нее в руках две странных изогнутых палочки из карбомера.

-- Удочки, -- ответила она.

-- Зачем? Антенный усилитель для аварийного маяка?

-- Нет, аварийный маяк я уже включила. Этим будем ловить рыбу, чтобы не опустошать неприкосновенный запас. Ремонтники прибудут только дня через три. Так что на.

Она отдала мне одну из удочек и объяснила, как ею пользоваться. Мне показалось странным, что рыба такая дурная, и так вот запросто позволит себя поймать. Но маме я верила, когда дело касалось чужих планет.

Она развела костер из брикетов. Я уже видела живой огонь много раз, но он не переставал меня удивлять. Как зверик маленький, право слово! Потом мы скинули комбинезоны и, оставшись голыми, зашли в океан по колено. Дно было таким же бархатным, как берег. Ни камня, ни ракушки. От нас с мамой по водной глади разбегались круги.

У меня клюнуло раньше, чем у нее.

-- Фаня, Фаня! – закричала я, позабыв, что делать дальше.

-- Подсекай и тяни, -- спокойно подсказала мама.

И я вытянула небольшую серебристую рыбешку. Она была как на картинке в букваре, очень похожая. А на Земле рыбы давно уже нет, одни картинки остались. Рыбка трепетала в кулаке, шевелила жабрами…

-- Фаня, мо что, ее убьем?

Мама задумалась. Потом осторожно сняла рыбешку с крючка и закинула далеко в океан.

-- Будем ужинать концентратами. – Она пожала плечами. – И завтракать тоже. Хочешь искупнуться?

Мама отнесла удочки на берег и оставила у костра.

-- А тут нет чудовищ? – спросила я, как бы в шутку.

-- Нет. – Она рассмеялась, разбежалась от берега, и первой нырнула в гладкую, как зеркало воду, почти не подняв брызг.

В воде отражались звезды. Я не спешила окунаться с головой следом за мамой. Мне, если честно, все же страшновато было погрузиться в непроницаемую темноту ночного океана. Я и на Земле не любила купаться ночью, хотя там-то, наверное, уж совсем смешно.

И даже когда мы с мамой отдыхали на курорте в системе Искристого Пояса, я не лезла в океан ночью. А ведь там водятся только красивые, как во сне, полупрозрачные голубые рыбы, чуть светящиеся после захода дневного светила. Народ там как раз ночью больше всего и купался, чтобы парить в темноте среди сказочных голубых рыб, над полями таких же светящихся, только розовым цветом, кораллов.

Я же любовалась красотами только с подводной смотровой площадки, выстроенной, наверное, как раз для таких, как я.

Вообще, если честно, я боюсь темноты. И боялась все время, с тех пор, когда была еще совсем мелкая. То ли я в интернате от кого-то услышала, то ли придумала это сама, но мне с какого-то момента вбилось в голову, что тьма, она как бы живая. Не в ней как бы водились чудовища, а она сама по себе – чудовище. Ну, вроде как, пока ты закрыла глаза, тьма сгущается и обретает форму. Причем такую страшную, что стоит глаза открыть и ее увидеть, сразу умрешь от ужаса.

Я все же плюхнулась в воду, но не с головой, как мама, а чтобы лицо оставалось выше поверхности. Мама вынырнула, и я, позабыв о страхах, начала со смехом плавать вокруг нее.

Звезды разгорались все ярче, а небо темнело, вместе с ним темнел и сам океан. Его поверхность из голубой, в самом начале, сделалась похожей на синюю фольгу, а потом на черное вулканическое стекло, осколки которого я собирала на Малой Феде. То было в далеком детстве, я с тех времен почти ничего не помню, одни ощущения. Стекляшки мне казались сокровищами, я набрала их так много, что мама в шутку меня припугнула, мол, «пузырек» не взлетит. А я была мелкая, дурная, поверила ей, и начала, чуть ли не со слезами, освобождать карманы комбинезона. Остался только один осколок, самый красивый и крупный.

Я потом долго дулась на маму за эту шутку, за родившийся в моей душе маленький страх. А когда повзрослела, многое стало иначе, и я отдала тот дурацкий осколок с Федеи одной из подружек. Она была младше меня, так что ей он тоже казался невиданной инопланетной ценностью. К тому же ее мама не служила геологом в «Корпорации Девяти Миров» и не таскала ее за собой, как моя.

Моя тоже могла запросто продлить контракт с интернатом и держать меня там. Многие родители, служившие в колониях, так и поступали. Но не Фаня.

Одно время мне в интернате нравилось. Там дети, всегда есть с кем посекретничать. Со взрослыми так не получается никогда, даже с мамой, хотя она старается изо всех сил. Точнее с ней бывает даже намного интереснее, чем с девчонками, и, чаще всего, я бы лучше с ней поговорила о чем-то серьезном. Но вот просто от души побеситься, или поиграть в дом моды с переодеванием в платья из простыней – не получится.

Но постепенно это перестало быть для меня так уж важно. А воспитатели в интернате, они ведь совсем не такие, как мама. Не то что бы они старались сделать всех одинаковыми, но когда тебя одинаково со всеми одному и тому же учат, как-то приходится и самой быть похожей на других. А я не всегда понимала, зачем оно мне.

Научилась читать, считать, а остальное, наверное, не в интернате надо разучивать. Вот мама меня оттуда и забрала.

С ней интересно. Летаем везде, я много кого и чего уже видела, и это интереснее, конечно, чем танцевать в общей спальне с простыней на плечах. Но иногда хочется с подружками подурачиться.

Но вот что забавно. Мама ведь наверняка была бы рада так побеситься, или битву на подушках устроить, или поделать «секретики» во дворе из конфетных оберток, стеклышек и цветочных лепестков. Но я с ней точно не стала бы так играть. Это очень глупо, но я ее как бы стесняюсь, или даже немного боюсь. Хотя ни то, ни другое слово не подходит в точности, а только передает капельку ощущения. Но если подумать, то ведь смешно – взрослых стесняться. Бояться еще ладно, особенно чужих и мужчин. Но как можно стесняться женщину, которая про тебя все-все знает, которая носила тебя прямо у себя в животе, а потом родила через дырочку в письке?

А все равно ведь что-то похожее на стеснение есть. Бывает рисую что-то, пока «пузырек» разгоняется или тормозит у планеты, ну, например, жениха, или принцессу в платье. Мама заходит из рубки, а я лист переворачиваю.

Что это? Стеснение или дурацкий маленький страх перед той, кого уж точно не надо бояться? Ведь она за мной, я точно знаю, и в огонь пойдет, и может даже пристрелить из скорчера того, кто попытается мне навредить.

Вода была теплой-теплой. Я позабыла и о страхе темноты, и о придуманных мною чудовищах, так что мы с мамой долго-долго купались. Я плавала вокруг нее, она брызгала на меня, дразнилась, а потом мы устроили что-то вроде морского боя – встали друг напротив друга, и как начали брызгаться! Она на меня, а я на нее, ну, кто первой лицо отвернет, та и проиграла. Капли воды подлетали высоко вверх, на миг терялись сверкающей россыпью среди звезд, а потом рушились вниз, вздымая сотню фонтанчиков.

И я совсем-совсем не стеснялась, ну точно, как во время битвы на подушках с девчонками. Я вдруг поняла, что мама от них ничем не отличается, у нее и свои секретики есть, и даже, наверняка, такие же, как у меня, маленькие страхи. Просто взрослым зачем-то надо ну такой серьезный вид на себя напустить, что прямо аж не могу. Зачем, непонятно. Иногда мне кажется, что они перед детьми так, чтобы показать свою важность, а перед другими взрослыми, чтобы не выглядеть детьми. Глупо. Еще глупее, чем одергивать руки или переворачивать рисунки, когда мама заходит в каюту из рубки.

Мы устали, наплавались и выбрались из воды на песчаный берег. Костер разгорелся, от него распространялось приятное тепло, а яркие искры взмывали в небо, дополняя алыми огоньками очертания местных созвездий.

Мама расстелила малый тормозной парашют на песке, мы улеглись с ней плечом к плечу, она взяла и сжала мою ладошку. Небо напоминало моментальный объемный снимок шикарного фейерверка. Она подтянула лежащий рядом комбинезон и глянула на часы интегрированного в рукав компьютера.

-- Скоро начнется метеоритный дождь, -- сказала мама.

Я подумала, что дети, в отличии от взрослых, еще не носят придуманных масок. А взрослым без них неуютно, иногда стыдно, а иногда даже страшно. Ведь маски защищают того ребенка, который всегда живет в каждом взрослом. Как комбинезон защищает коленки от ссадин. У взрослых инстинкт – защищать детей. Вот они и защищают ребенка в собственной душе. Наверное. Вот вырасту окончательно, тогда и разберусь.

А пока мне очень хорошо было лежать рядом с мамой и глядеть на чужие цветные звезды. Начался метеоритный дождь, он расчертил и без того красивое небо золотистыми огненными следами.

Наверное, я оставлю свои маленькие страхи на этой планете. Пусть тут живут. Мне они стали вдруг не нужны.

-- Мам, а ты меня тоже стесняешься? – спросила я, впервые назвав ее мамой.

И ощутила, как она вздрогнула, а потом чуть крепче сжала мою ладонь.

-- С чего ты взяла?

-- Я когда захожу в каюту, ты иногда сразу гасишь экран компьютера. А иногда просто вздрагиваешь, хоть в «пузырьке» никого, кроме нас, нет.

-- Обещаю, больше не буду, -- негромко произнесла мама.

-- Никогда?

-- Да.

-- Давай тогда оставим все наши страхи тут, -- предложила я. – Им будет хорошо без нас на этой планете.

Мама не ответила. Она впервые поняла меня верно. С неба падали золотые звезды.

(c) Дмитрий Янковский, 2015