"ШТУРМ БЕЗДНЫ"

роман

Глава 5. Преданья старины глубокой

И тут меня осенило. Я со всех ног рванул к гравилету, выхватил из десантного отсека ружье, и пульнул ракетой в западном направлении. Она разорвалась посреди поля, подняв в воздух комья земли. Вокруг загорелась сухая трава. Я достал из ранца бинокль, и стал вглядываться в заросли вдоль дороги, пока не разглядел там Вершинского, выбравшегося на звук взрыва.

До него было около километра.

-- А-а-а-а! – заорал я и заскакал на месте, как обезьяна, махая ружьем.

Вершинский меня заметил, и показал знаками языка охотников:

«Что случилось?»

«Ксюша ранена, без сознания, скорее идите сюда», -- показал я в ответ.

Я понимал, что старик не сможет преодолеть этот километр бегом, путаясь в траве, сбивая ноги по буграм и рытвинам. Нужно было набраться терпения. Все, что я мог, уже было сделано.

Через пару минут Ксюша пришла в себя и сразу застонала. Я схватил ее за предплечье, чтобы она не повредила руку еще больше.

-- Ай! – Ксюша вскрикнула.

-- Лежи, не двигайся! – велел я. – У тебя, кажется, сотрясение мозга, и рука сломана.

-- Ой, больно-то как… -- она не выдержала, и заплакала.

Я положил ее голову к себе на колени, но больше ничего поделать не мог.

Минут через пять, запыхавшись, как марафонец после дистанции, до нас доковылял Вершинский.

-- Она упала на скалы, -- уже не пытаясь сдержать слез, пояснил я.

Вершинский осмотрел раненную.

-- Закрытый перелом лучезапястной кости, -- поставил он диагноз. -- Ничего страшного, если есть обезболивающее и возможность наложить шину.

-- У вас оно есть?

-- Не дрейфь, салага, -- успокоил меня Вершинский.

Он достал из багажного отделения боевого каркаса аптечку и вколол Ксюше обезболивающее в бедро прямо сквозь ткань комбинезона.

Через пару минут она уже заулыбалась.

-- Так лучше, -- не в силах сдержать улыбку, сказала она.

-- Тебе лучше помолчать, -- посоветовал Вершинский. – Обезболивающее – это наркотик. Со всеми вытекающими последствиями. Болтливость от него точно повышается, ну и некоторая эйфория. Постарайся сдерживаться. После сотрясения мозга любая активность на пользу не идет. Скоро мы тебя доставим на большую землю, там у нас такие врачи, что по кусочкам людей собирают. Потерпи.

-- Гравилет заправлен! – сообщил я. – На девяносто пять процентов. Можно лететь.

-- Нельзя лететь, -- остудил мой пыл Вершинский. – Поднимемся, нас донная платформа снимет ракетой.

-- Там гравилетов до фига и больше! – поспешил высказать я свою идею. – У донных платформ ведь не бывает больше шести ракет. Надо поднять шесть гравилетов повыше, в автоматическом режиме, платформа их собьет, а мы полетим. Вы ведь умеете управлять гравилетом? А то я думал, что это намного проще…

-- Умею.

Вершинский послал меня за ветками к реке, затем выдал мне мультитул с пилой, и показал, как сделать шину для Ксюши. Мы зафиксировали ее руку, используя стропу для обвязки, и перенесли Ксюшу в десантный отсек. Вершинский уселся в кресло пилота, а я остался с Ксюшей.

-- Мы застряли, -- произнес Вершинский через минуту.

-- Что такое? – У меня похолодела спина.

-- Аккумуляторы сели, их не хватит на раскрутку турбин, чтобы их запустить. Нужен внешний источник питания. Придется ждать вечера, когда сменится бриз, чтобы вернуться на базу и подготовить гравилет к полету. Но…

-- Что?

-- У меня еще только один шприц обезболивающего. Сделанного укола хватит на два часа. И еще один укол на два часа у нас есть. Всего четыре часа. Этого мало. Со скоростью сто километров в час нам до Турции три часа лету отсюда.

-- Что же делать?

-- Ну… Есть один способ запустить турбины, но он экстремальный. Очень. Мне вас придется высадить.

-- И что дальше?

-- Дальше я поднимусь повыше, и если меня не собьет платформа, то спикирую вниз, и попробую раскрутить турбину набегающим потоком воздуха.

-- А если собьет?

-- Успокойся, салага! – одернул меня Вершинский. – Если собьет, то ты пойдешь за помощью к Дохтеру. У вас в поселке есть все необходимое. А потом ты, тайком от Дохтера, расскажешь друзьям о гравилетах. Соберешь команду, доберетесь до арсенала в обход, дождетесь хорошего ветра, и без включения турбин, на самых малых высотах, доберетесь до любой земли. Понятно?

-- Да.

Я представил все это, и мне стало дурно.

«Хоть бы у него все получилось!», -- подумал я с замиранием сердца.

Пришлось снова вынуть из гравилета Ксюшу, и все вещи. Вершинский настоял на этом, не будучи уверен в успехе. Я прихватил три ракеты к ружью, рассовал по карманам, на всякий случай, а ранец подложил Ксюше под голову. Вершинский забрался в кабину, резво оторвал гравилет от земли, и начал быстро набирать высоту. Все это происходило бесшумно, но я вслушивался в малейшие колебания воздуха, боясь услышать надрывный гул, похожий на рев баллистического лайнера на взлете. Я боялся ракет. Хотя, конечно, они не могли прилететь так быстро, даже если платформа их уже выпустила. Биотехнологические ракеты не разгонялись быстрее звука, они протискивались сквозь воздух, как тяжелые, защищенные хитиновой броней насекомые, сжигающие в утробах тонны нитроклетчатки для разгона на траектории. Это было самое страшное оружие тварей, способное поражать цели довольно далеко от воды.

Я потерял гравилет из виду на фоне раскаленного солнцем неба, так высоко поднялся Вершинский. И вдруг услышал нарастающий свист. У меня сердце забилось чаще, взгляд заметался над деревьями, ища приближающиеся ракеты. И лишь через пару мгновения я понял, что свист издавал падающий с небес гравилет. Да, именно падающий, а не пикирующий, потому что крыльев у него не было, и со сдвинутыми сферами привода он падал, как чугунная чушка, сорвавшая со стропы погрузочного крана. Я разглядел машину, несущуюся к земле на безумной скорости и понял, что если она впечтается в грунт, то оставит воронку метров десяти в диаметре. Я ждал воя запустившихся турбин, но напрасно. Гравилет начал замедляться, и метрах в ста надо мной завис в воздухе.

-- С первого раза не вышло! -- крикнул нам сверху Вершинский. – Но раскрутка была, и выхлоп был. Турбины в порядке, надо пробовать, пока не запустятся.

«Или пока вас не собьют», -- подумал я, ругая себя за пессимистичный настрой.

Еще несколько дней назад я мечтал стать охотником. Всерьез. Но какой же, к дьяволу, из меня герой? Гравилет пригнать не сумел без потерь, над раненным рыдаю, ракет боюсь. Не ракет даже. Нет, не ракет, а необходимости возвращаться в поселок, к Дохтеру, если вдруг Вершинский погибнет. Меня оторопь от одной мысли об этом брала.

Вершинский снова поднял гравилет, и я сжал кулак свободной руки, чтобы все получилось. Раздался уже знакомый свист и вдруг, после двух хлопков свист превратился в знакомый до слез вой водородных турбин. На этот раз он прозвучал слаще самой замечательной музыки.

-- Получилось! – закричал я. – Получилось!

Ксюша блажено улыбалась под действием обезболивающего, но помалкивала, помня наказ Вершинского.

И вдруг к вою турбин добавился тяжелый, плотный, басовитый рев приближающейся ракеты. Я глянул в небо – гравилет был еще высоко, Вершинский вел его по спирали, давая прогреться и разогнаться до полных оборотов турбинам. А ракета мчалась к нам с юго-запада, продавливая воздух тупым хитиновым лбом.

И я понял, что никто, кроме меня, не спасет ситуацию. Польше попросту некому. Я вывалил из карманов ружейные ракеты, выбрал из них осколочную, загнал в казенник ствола и вскинул приклад к плечу, широко расставив ноги для большей устойчивости. Я видел приближающуюся ракету, ее хитиновый панцирь блестел на солнце. Но она была высоко, очень высоко. А мне еще не приходилось стрелять из ружья по так высоко расположенным целям. Я не мог взять прицел, не мог высчитать траекторию. Мне пришлось положиться на интуицию, как при стрельбе из лука или из детской рогатки. Но в детстве мы ведь с мальчишками попадали из рогаток по пустым картриджам от тоника! Мы знали, как полетит камень определенного веса при определенном натяжении жгута. Но ведь и из ружья я стреляя много раз! Да, у меня был опыт, и я представлял траекторию снаряда не хуже, чем траекторию камня, выпущенного из рогатки.

Я опустил планку прицела, чтобы не мешала, не обращая внимания на удивление Ксюши, снова вскинул ружье к плечу, поднял ствол, и выстрелил. Снаряд покинул ствол, оставляя завитый штопором дымный след, и устремился прямиком в голубое небо, почти по строго вертикальной траектории. Но это лишь в первые мгновения казалось, что она совсем вертикальная. Постепенно дымный след начал загибаться на юго-запад, все сильнее, сильнее, описал дугу, начал снижаться, и тут я понял, что попал. В этом не было никаких сомнений. Я почти физически увидел точку в пространстве, где столкнутся две ракеты – моя, и выпущенная донной платформой.

Живая ракета налетела на мой снаряд с такой скоростью, что стальная болванка проломила лобовой хитиновый обтекатель, рассекла мышцы, управляющие передними стабилизаторами, и вскрыла полость с нитрожиром. Едкая жидкость потоками полилась на землю, на лету превращаясь в мелкодисперсную масляную смесь, а ракета неуклюже вильнула, вошла в штопор, и рухнула, примерно в километре от нас к востоку, запалив траву догорающим твердотопливным двигателем.

-- Ни фига себе! – произнесла Ксюша. – Вот это ты выступил!

Я опустил ружье, чувствуя, как дрожат колени. Вершинский сделал еще круг над нашими головами, и посадил гравилет в нескольких метрах. Лицо его было совершенно спокойно, хотя он, безусловно, видел, что произошло.

-- Молодец, -- похвалил он. – Опасный ход, но раз повезло, то и повезло.

Его реакция показалась мне странной. Что-то в его жизни, наверное, было связано с похожим событием, что-то очень важное для него. Мы погрузили Ксюшу в десантный отсек, кинули туда вещи, и на малой высоте двинулись к арсеналу.

Вершинский посадил гравилет в котловину, на ту же площадку, с которой мы с Ксюшей взлетели около часа назад.

-- Ждите здесь! – приказал он. – Я быстро. Хотя нет, просто ждать нет смысла. Давай-ка, Долговязый, запускай гравилеты в небо, ты уже умеешь, ты опытный.

Я отметил, что он не назвал меня салагой. Хороший знак.

Он скрылся за воротами штольни, а я взялся выполнять его приказание. Всего на стоянке находилось двадцать четыре машины, но мне нужно было только пять, так как одну ракету платформа уже израсходовала.

Я забирался в очередной гравилет, чуть приподнимал рычаг управления высотой, и выпрыгивал, едва опоры отрывались от бетона. И так пять раз. Минуты через три, когда гравилеты уже довольно далеко отнесло к востоку, пронеслась вторая живая ракета, прицельно сбив одну из машин, затем еще и еще. Всего четыре, включая сбитую мной. Но я знал, что бывают и четерехшахтные платформы. Значит, отстрелялась в ноль, иначе бы не успокоилась.

Фейерверк получился знатный.

-- Интересно, наши в поселке видели всю эту возню с гравилетами? -- спросил я у Ксюши.

-- Наверняка.

-- Значит, улетят?

-- Не уверена. Дохтер тут царь и бог, вряд ли он захочет возвращаться на большую землю. Мне кажется, сюда надо будет прислать спасателей, когда выберемся. И полиция не помешает.

Вершинский вернулся через полчаса, но был он мрачнее тучи. Я сразу понял, что он не нашел, что искал.

-- Все, пора покидать это гостеприимное место, -- пробурчал он, устраиваясь в кресле пилота. -- Сколько было ракет?

-- Четыре, -- отрапортавал я.

-- Значит, «Катрин», четверочка.

Он поднял гравилет, и на малой высоте повел его на юго-запад. Под нами сначала мелькнул лес, затем раскинулись развалины огромного города, растянувшегося по обе стороны длинной бухты. А потом потянулось море. Это было необычно и удивительно. Но, с другой стороны, сегодня я повидал и более удивительное.

-- Что у вас за расческа? – напрямую спросил я.

Вершинский хмыкнул.

-- Много будешь знать, скоро состаришься.

-- Ну, расскажите, Хай, мы же вам помогли! – попросила Ксюша.

Просить она умела, тут уж сказать нечего.

-- Рука не болит еще?

-- Неа.

-- Ну, ладно. Вы знаете, кто такой Альбинос? – спросил Вершинский.

-- Ну, в школе проходили, -- пожал я плечами.

-- Хорошо. Тогда слушайте. Первый свой батиплан я построил из легированной стали. Заказал на заводе. Он был очень тяжелым, в нем было мало места, а приводился он в движение маневровыми винтами и маршевыми реактивными двигателями на водороде.

У Вершинского был дар рассказывать истории. Стоило ему увлечься, слова, которые он произносил, преставали восприниматься, а в голове рождались яркие образы, словно я сам находился на месте, видел глазами Вершинского, слышал его ушами, и сам принимал участие в событиях. Я увидел, как на огромном тягаче привезли батиплан, как спустили его на воду. Я видел, как он рассекал глубину в коконе пара, как выпускал торпеды и сражался с биотехами.

Но однажды батиплан под названием «Коча» не выдержал натиска биотехов, и затонул в прибрежных водах Суматры. Его броня, способная выдерживать давление глубины, оказалась бессильной перед взрывами тварей.

Для Вершинского настали трудные времена, его команда распалась, а новую было не набрать без батиплана. В результате Большая Охота Вершинского превратилась в редкие вылазки, вместе с новым другом – безбашенным экстремалом Алексом. И тут появился Альбинос. Странная личность. Европеец, холеный, богатый, представлявший интересы японской корпорации «Хокудо», перебравшейся в Европу после начала войны. Он предложил Вершинскому сотрудничество, а если говорить проще, нанял его для выполнения почти невыполнимой задачи – добраться до законсервированной военной базы в океане, проникнуть в нее, завладеть имеющейся там документацией и торпедами в личиночной стадии, с программаторами к ним. Смысл этой задачи был прост – Альбинос хотел сначала использовать биотехов против биотехов, расчистить несколько трансокеанских путей, а затем снова поставить биотехнологии на службу человечеству, которое со страху от них полностью отказалось, разрушив все генные заводы и уничтожив всю документацию. В случае успеха, корпорация «Хокудо» получала контроль над тем, чего ни у кого, кроме нее, не было – над трансокеанскими путями, и над обновленными биотехнологиями.

Частично это совпадало с планами самого Вершинского – он тоже мечтал осуществить операцию «Караван», проведя несколько гражданских судов с грузом от Суматры до Индии. Но вторая часть плана его не устраивала – Вершинский считал биотехнологии безусловным злом, и не хотел повторения уже случившегося кошмара. Хотя, на мой взгляд, он ими пользовался, просто сам не хотел этого замечать. Ну, чем, к примеру, являлся его дыхательный грибок, если не искусственно созданным живым организмом с заданными функциями? Но, так или иначе, Вершинский считал биотехнологии опасными, и неприемлемыми. Имел, в общем-то, право.

Но когда Альбинос сообщил, что может, в качестве оплаты работы, выдать новый батиплан, лучше прежнего, тут уж Вершинский не устоял. Он надеялся облапошить Альбиноса, корабль взять, трансокеанские пути обеспечить, а с биотехами вопрос оставить во взвешенном состоянии.

Новоявленные партнеры ударили по рукам, и через какое-то время Альбинос, действительно, выгрузил с баллистического лайнера, на лету, как бомбу сбросил, новенький батиплан. Уже тогда у Вершинского в голове что-то щелкнуло, ведь его первый батиплан такого падения с высоты в воду бы точно не выдержал. А новому – хоть бы что. Но там ситуация такая была, что особо не до раздумий.

Эту историю, хотя и с меньшими подробностями, мы с Ксюшей много раз слышали в виде официальных сведений, или в виде легенд, какие дети в походах друг другу у костров рассказывают. Покончив с этой вводной частью, Вершинский взялся нам рассказывать то, что знало очень мало людей на нашей многострадальной планете.

Затем, уже когда караван судов вели через океан, биотехи зажали батиплан в кольцо, и давай его торпедировать. На старом корабле это была бы верная смерть, а тут – никакого намека на повреждения. Отбились одной ультразвуковой пушкой, изведя все торпеды. А твари били прямо в борта, но основная обшивка все равно выдержала.

По возвращении на базовый корабль, Альбинос запер поврежденный батиплан в ремонтном боксе, выставил свою охрану, и не допускал туда никого, включая Вершинского. Конечно, такой подход не мог не насторожить.

Вершинский сразу понял, что дело не в какой-то хитрой конструкции батиплана, а в материале, из которого сделана его основная обшивка. Попасть в ангар он не мог, поэтому пришлось ждать более удобного случая.

Но и Альбинос был далеко не дурак. Он понял, что странности нового батиплана Вершинским замечены точно, и он попытается докопаться до секрета. Альбинос приписал к команде батиплана своего человека, в обязанности которого кроме прочего, входило следить, чтобы Вершинский не попытался демонтировать часть внешней обшивки, и докопаться до основной. Но судьба как это не раз бывало, оказалась на стороне Вершинского. Во время одной из глубоководных вылазок, когда пришлось вести бой вне батискафа, отстреливаясь от торпед из гарпунного карабина, человек Альбиноса не рассчитал силы, превысил допустимое потребление кислорода и задохнулся. Сказалось отсутствие опыта при работе с дыхательным грибком.

Честно говоря, мне такая случайность не показалась случайной, но думать о Вершинском, как об убийце, мне не очень хотелось. Впрочем… А кем он был, если не убийцей? Сколько он прикончил человек на стрелковых дуэлях, сколько положил бандитов на Суматре? Что ему имитировать несчастный случай на глубине? Но нам с Ксюшей он это подал именно как несчастный случай. Мне трудно было понять, что при этом происходило в его голове.

Как бы там ни было, смерть нежелательного свидетеля развязала Вершинскому руки. Тайком от всех он загнал батиплан на отмель, чтобы исследовать основную обшивку. Она была спрятана под мягкими силиконовыми плитами, снижавшими кавитацию на больших скоростях, но и сняв их, добраться до искомого оказалось не просто. Поверх основной обшивки были натянуты приводные элементы, придававшие внешней «коже» волнообразное движение, как у дельфинов. Углубиться дальше без повреждения приводов не получалось, поэтому Вершинский, на свой страх и риск, грубо демонтировал один стрингер, порезал при этом палец, но зато докопался до основной обшивки. Она оказалась сделанной из странного материала, похожего на полированный металл, но необычного, идеально белого, цвета. Казалось, он даже чуть светился, подобно абажуру из матового белого пластика. И обшивка была теплой. Отчетливо теплой. Вершинский с удивлением ощупал материал, заляпав его каплями крови из порезанного пальца, затем погасил свет в ангаре, и убедился, что материал источает не яркий, но вполне наблюдаемый, свет в видимом диапазоне.

Механическому воздействию материал не поддавался. Никакому. При попытке пробить его керном, материал лишь ярче светился в точке удара, как биквантовый монитор, если коснуться его пальцем. А от удара керном даже царапинки не образовалось. Сверление тоже не приводило ни к какому эффекту, кроме дополнительного свечения и легкого нагрева в месте контакта с инструментом. При попытке прорезать плазменным резаком, материал начинал светиться ярко, аж глазам больно, но вот резак все равно не оставлял на гладкой, словно лаковой, поверхности, никакого следа.

Это было не просто удивительно, это выходило за всякие рамки известного Вершинскому. Но задавать вопросы Альбиносу Вершинский посчитал бессмысленным. Хотел бы, рассказал сам. Поэтому Вршинский, кое-как приладив на место оборванный привод и прилепив поверх силикон, намеренно влез в драку со стаей патрульных торпед, чтобы получить несколько прямых попаданий в носовую часть, и списать повреждения внешней обшивки и привода на боевые потери.

Вот только обмануть Альбиноса не получилось. Он прекрасно понимал, что раз соглядатай погиб, Вершинскому ничего не мешало докопаться до основной обшивки. Между ними произошел серьезный разговор, превратившийся в перепалку. Альбинос обвинял Вершинского в попытке нарушить договоренности, тот парировал обвинениями в нежелании спасать человечество. Но коса нашла на камень. Альбинос остудил Вершинского непробиваемым аргументом – материал, используемый для строительства батипланов, имеется в очень ограниченном количестве, он крайне сложен в обработке, и создать из него флотилию не получится. Поэтому Вершинскому придется довольствоваться тремя батипланами нового типа, и не терять их. С учетом их непотопляемости силами биотехов, Альбинос не требовал ничего невозможного. Остальные же батипланы, в нужных количествах, Альбинос обещал строить из обычной легированной стали, но оснащать их прямоточными силовыми установками, что значительно повышало живучесть этих машин. Вершинский и Альбинос заключили новое соглашение. И если первое можно было условно назвать «Операция «Караван», то второму больше подходило название «Штурм бездны». Альбинос согласился материально спонсировать усилия Вершинского по возвращению контроля человечества над океаном.

И началась первая массированная попытка крушить биотехов. Но стальные батипланы «Хокудо» хотя и превосходили первый батиплан Вершинского во всем, не обладали полной непотопляемостью. Люди несли все большие и большие потери. В общем, штурм бездны захлебнулся, даже толком не начавшись.

Вершинский понимал, что нужно какое-то кардинально иное решение. И это решение, на его взгляд, было заключено в трех непотопляемых батипланах из неизвестного материала. Что мешало Альбиносу и «Хокудо» сделать их больше?

В поисках ответов, Вершинский взялся за выяснения истории с таинственным веществом. Он был уверен, что где-то какие-то сведения остались, можно хотя бы выяснить, как вещество называется, откуда взялось, по каким технологиям обрабатывается. Но все оказалось сложнее. Имевшиеся в доступе источники не упоминали ничего подобного. А доступа к более ранним не было.

Вершинский с удивлением обнаружил, что история человечества, по всеобщему представлению имеющая непрерывный характер, на самом деле словно совершила дискретный скачок. Некая непрерывность событий наблюдалась только с середины войны. Сама война, выход биотехов из-под контроля, затем десятилетняя эпидемия, резкое сокращение численности населения, и установление нового порядка, когда люди стали восстанавливать цивилизацию в метрополии вдали от морей и океанов, а в прибрежных зонах и на больших островах селились исключительно маргиналы и криминальные элементы.

-- Вы, к примеру, знаете, по какой причине началась война, и между какими государствами велась? – напрямик спросил у нас Вершинский.

Мы с Ксюшей глянули друг на друга, но с ответом не нашлись. Я заметил, что Ксюша поморщилась.

-- Второй час действия обезболивающего истекает. – Он тоже бросил взгляд на Ксюшу, потом на приборную панель с часами. – Надо сделать укол.

-- А тогда хватит действия до конца полета? – забеспокоился я.

-- Должно хватить. Мы летим час, как раз еще два осталось. Если что, поднажмем под конец.

Он передал мне инъектор, и я сам сделал Ксюше второй укол. А когда она расслабилась, Вершинский повторил свой вопрос насчет того, что нам известно о причинах войны.

-- Наверное, Китай с кем-то воевал, -- предположил я. – С Америкой?

-- Не надо гадать, -- Вершинсякий помотал головой, не отрываясь от управления гравилетом. – Что говорили об этом на уроках истории?

-- Началась война, -- вспомнил я. – Вопреки прогнозам все стороны воздержались от применения ядерного оружия, и развернули боевые действия в океанах, обычным и биотехнологическим оружием.

-- Да. Список стран нам не давали, -- борясь с наркотической улыбкой, ответила Ксюша. – Все время говорили «сторны», и никак иначе. Странно. Я никогда не задумывалась об этом.

-- А что было по-вашему до войны? – продолжил экзаменовать нас Вершинский.

-- Тут все просто. Расцвет биотехнологий, всеобщее процветание… -- не задумываясь, ответил я.

Вершинский хмыкнул.

-- А следы этого расцвета и благополучия где? -- спросил он.

-- В метрополии, наверное. – Я пожал плечами.

-- И где она, метрополия? Вы сами откуда летели?

-- Из Краснярска в Ожерелье Африки. Там климат, тепло. Взрослые так решили.

-- Погодите… -- Вершинский задумался. -- Почему вы все время говорите «взрослые», и никогда не говорили «родители»?

-- Потому что наших родителей на лайнере не было, -- нахмурившись, ответила Ксюша. – Мы сироты. Я про своих родителей вообще знаю мало. Отец работал на шахте, мама портнихой.

-- А моя в столовой, -- вставил я. -- Я даже помню запах пирожков. А метрополия точно не в наших краях.

-- Она в Европе, -- уверено заявила Ксюша. – В центре Европы, подальше от морей и океанов.

-- Откуда информация? – не оборачиваясь, уточнил Вершинский.

-- Ну… А где ей еще быть? В Северной Америке не может, про Африку все известно. Южная Америка слишком бедная и изолированная. Индия? Нет, конечно. Я думаю, их две. Одна европейская, в центре Европы, а другая азиатская, в центре Китая.

-- Почему не в России? – с легким нажимом спросил Вершинский.

-- В России негде ей разместиться. – Я решил выручать Ксюшу. – Мы ездили на экскурсии в разные города. Всюду примерно одинаково, всюду как у нас, в Красноярске.

-- А в метрополии как?

Мне показалось, что в тоне Вершинского проявляется все больше иронии.

-- В метрополии сосредоточена цивилизация, – осторожно ответила Ксюша.

-- Значит, сами вы следов расцвета биотехнологий, выходит, не видели? – уточнил он.

-- Так уничтожили же все… -- ответил я.

-- Что именно? Что вы знаете со школы о расцвете биотехнологий?

-- Как что? – удивился я. – После того, как люди научились выращивать на генных заводах живые организмы с любыми заданными свойствами, надобность в старых технологиях, оперирующих электричеством, металлом и пластиком пропала. Дома стало проще выращивать, чем строить, а компьютеры на клеточных чипах оказались намного мощнее и не требовали подключения к электрическим сетям. Мониторы и экраны телевизоров стали набирать не из полупроводниковых пикселей, а из светящихся микроорганизмов, активирующихся по гормональным сигналам. Даже в классическом транспорте пропала нужда, куда проще было выращивать транспортных животных, на основе генома насекомых или быстрых млекопитающих, вроде гепардов. Мир очень быстро преобразился…

-- Ага. – Вершинский хмыкнул. – А теперь представь, что после войны биотехнологии попали под запрет, и все, о чем ты рассказал, было уничтожено. Откуда снова взялись обычные технологии, электростанции, в которых десятилетия не было нужды, автомобили на водородных двигателях, гравилеты, баллистики, сателлиты в космосе?

-- Ну… Заново построили, -- неуверенно предположил я.

-- После перерыва в пять десятков лет, или даже больше? Не было, не было, а потом, вдруг, выросло? Хорошо. Сами биотехнологии, генные заводы, документы, уничтожены. Но куда делись хроникальные видео тех лет? Ты хоть одно документальное свидетельство видел?

-- Что вы хотите сказать? – удивилась Ксюша. – Вы клоните к тому, что ничего подобного не было? Что всех в мире людей обманули? Но это ведь невозможно! Ведь были свидетели, потомки свидетелей. Вот, вы сами. Вы же родились перед войной.

-- Да, -- ответил Вершинский. – Мне было шесть лет, когда началась война, и восемь, когда она закончилась.

-- Значит, вы сами должны помнить тот мир… -- осторожно предположил я. – Ну, расцвет биотехнологий. Я хорошо помню, что со мной было в пять лет.

-- В том и дело, что этого не помню ни я, ни мои родители, ни кто-то из знакомых мне людей. Мы всей семьей еще до войны перебрались на небольшой вулканический остров в океане, там была международная колония «беглецов от цивилизации». Сам переезд я почти не помню. Но мне кажется, что мы летели на обычном гравилете, а не в пузе гигантского искусственно выращенного жука.

-- А ваши родители? Они же просто обязаны помнить! – удивленно воскликнула Ксюша. – От какой цивилизации они бежали в колонию?

-- Они не рассказывали. А в школе, где мы учились, истории вообще не было, как предмета. У нас там хватало насущных проблем.

-- Хорошо. – Я задумался. – Но ведь Альбинос старше вас. Он должен был помнить тот, старый мир. Вы у него спрашивали?

-- Конечно, -- спокойно ответил Вершинский. – Когда я начал сомневаться в достоверности исторических данных, я напрямую спросил у Альбиноса. Он, вероятно, ждал этого разговора. Впрочем, не удивительно. По моим действиям всегда легко читать намерения.

-- И что он ответил? – заинтересовалась Ксюша.

-- Он ответил не сразу. Мне пришлось приложить ряд усилий. Но, в общих чертах, со слов Альбиноса выходило, что никакого торжества биотехнологий в истории человечества не случалось. Они возникли лишь как ответ на развитие совсем другой технологии, как альтернатива ей. Альбинос рассказал, что во втором десятилетии двадцать первого века в Северной Америке был найден источник ранее неизвестного вещества. Двое американцев нашедших источник, утаили факт его обнаружения и от общественности, и от властей, чтобы те не взяли над ним контроль. Они владели каким-то химическим производством, и у них был ресурс для изучения вещества. Они сразу выявили его поразительные, можно сказать, чудесные свойства. Более того, некоторым из этих свойств они сразу нашли коммерческое применение. Назвав вещество реликтом, они сообщили о том, что не открыли его месторождение, а синтезировали реликт на своем химическом предприятии. Альбинос рассказал, что реликт существовал в нескольких формах. В источнике реликт был жидким, а потом застывал, приобретая первое из аллотропных состояний, так называемый черный реликт. Черный реликт безвозвратно поглощал все виды энергии без исключения, имел температуру, близкую к абсолютному нулю, и поглощал весь падающий на него свет и другие виды излучений, из-за чего казался черными во всех электромагнитных спектрах. Черный реликт являлся идеальным охладителем и идеальной броней, так как поглощал не только электромагнитные, но и кинетические, тепловые, и любые известные виды воздействий. Но применять его в качестве брони было немыслимо из-за сверхнизкой температуры, которую невозможно было поднять.

Вершинский обернулся, оценив, как вытянулись от удивления наши лица.

-- Во время исследований эти двое американцев случайно приложили к черному реликту переменное напряжение особой частоты и формы. И он преобразовался в другое аллотропное состояние – серый реликт. Он перестал поглощать все виды энергии, перестал быть черным и очень холодным, приобрел серый цвет и температуру окружающей среды, но сохранил способность поглощать кинетичские воздействия, активное тепло, остался неподвержен химическим и некоторым другим воздействиям. Но главное, он стал генерировать электричество, вообще непонятно откуда беря энергию.

-- Как это, непонятно откуда? – удивился я. – Энергия не может браться из ничего.

-- Конечно, -- согласился Вершинский. – Но наши приборы несовершенны, и мы не всегда способны наблюдать суть процессов. Представь, что ты видишь два огонька в темной комнате. Стоит одному повернуться, тут же поворачивается и другой. Стоит одному двинуться, тут же в том же направлении двигается другой. Странно? Но это кажется странным лишь потому, что в темной комнате ты не видишь, что два огонька прикреплены к концам одной палки. Если включить свет, все волшебство тут же пропадет. А если свет не включить?

-- Да, будет похоже на чудо, -- согласился я.

-- Мы как бы не всегда можем увидеть палку, -- добавил Вершинский. – Конечно, энергия откуда-то бралась. Может, ее генерировал физический вакуум, сама пустота, продолжающаяся расширяться после Большого Взрыва, может быть энергия поступала из параллельной вселенной. Насколько я понял, точные ответы так и не были получены, все осталось в рамках предположений. Как и само происхождение реликта. Некоторые считали его случайно возникшей формой материи в квантовом состоянии, другие были уверены, что это небольшое количество первородной субстанции, возникшей в результате Большого Взрыва и сохранившегося до наших дней. Точно никто ничего не выяснил. Зато двое американцев получили мощный, совершенно безопасный источник электрической энергии, не дающий ни радиации, ни других вредных выбросов. Но они оба понимали, что стоит им заявить об открытии, государство его тут же конфискует. И тогда они обратились за помощью к тогдашнему финансовому гиганту, японской корпорации «Хокудо». Они заключили соглашение, что «Хокудо» выдаст разработку за собственную. У них отобрать что-то будет не так уж просто, как у двух никому не известных американцев. Руководство «Хокудо» помогло создать корпорацию «Реликт Корпорейшин», получить ряд патентов, после чего обе фирмы начали активно продвигать два направления. «Реликт Корпорейшин» стала создавать и продавать так называемые реликторы, вечные источники электричества, способные произвести революцию в энергетике. А «Хокудо» развивало направление использования серого реликта в качестве непробиваемой брони и силовых деталей.

-- Военное направление? – догадался я.

Почему-то мне сделалось не хорошо. Я был несоизмеримо младше Вершинского, и ничего не мог помнить из описанного, но тень приближавшейся тогда войны и для меня сделала солнце чуть тусклее.

-- Оба направления, по сути, оказались военными, -- подтвердил мои опасения Вершинский. – Представь реликтор, размером с кулак, способный выдавать мегаватты электрической мощности десятилетиями, без смены ядра. Представь броню, даже микронный слой которой невозможно пробить ничем, включая прямой термоядерный взрыв.

-- Так вот почему Третья Мировая не стала ядерной… -- негромко произнесла Ксюша. – Ядерный паритет рухнул?

-- Да, он мог рухнуть. Танки, покрытые микронным слоем серного реликта, оснащенные реликтором в качестве силовой установки, могли выдержать прямое попадание любой водородной бомбы и продолжить выполнять боевую задачу. Такая броня без следа гасила всю кинетическую, лучевую, и другую энергию. Но оказалось, что серый реликт хорош для реликторов, но непригоден для брони.

-- Почему? – удивился я. -- Раз он поглощает и преобразует непонятно во что любые виды энергии?

-- Потому, что источник реликта был всего один. И добывался из него черный реликт в жидком виде. Им надо было покрыть броню танка, и только потом, электрическим импульсом, преобразовать его в серый реликт. И никак иначе. А поскольку жидкий реликт из источника застывал в черную аллотропную форму за считанные минуты, танк нужно подогнать к самому источнику. И никак иначе.

-- Засада! – хмыкнула Ксюша. – Близок локоть, да не укусишь. Армию так не создать.

-- Вот именно. Но в «Хокудо» придумали другой способ. Они создали реестр из нескольких сотен универсальных деталей. Это были части механизмов, требующие абсолютной прочности, броневые панели, и прочее, что могло массово отливаться в непосредственной близости от источника, на территории «Реликт Корпорешин». Эти детали отливались, и переправлялись в «Хокудо», где из них инженеры собирали, что нужно.

-- Прочность собранного из частей танка намного ниже, чем цельнолитого, -- прикинул я.

-- Да, -- согласился Вершинский. – Но для сухопутной и летающей техники с лихвой хватало и ее. Лопатки турбин, дюзы, броневые листы, самоохлаждающиеся подшипники с деталями из черного реликта, катушки сверхпроводимости, не требующие охлаждения, и многое другое. Всего за год стали возможны и рейлганы небольшого размера, и летающие платформы, которые ничем невозможно сбить.

-- И батипланы? – догадался я.

-- С батипланами вышло сложнее. Батиплан невозможно собрать из кусков. Не хватит прочности. Его основную обшивку нужно отливать целиком. За раз, непосредственно у источника реликта. А потом преобразовывать черный реликт в серый, чтобы поднять его температуру до температуры окружающей среды. А это в больших объемах, тоже оказалось непросто. Впрочем, тогда о батипланах никто особо не думал. «Хокудо» начали строительство нескольких гражданских глубоководных аппаратов, для ученых, но они уткнулись в другую проблему.

-- В какую? – насторожилась Ксюша.

-- Я говорил, что серый реликт оказался совершенно инертен, нетоксичен, ничего не излучал, -- напомнил Вершинский. -- Казалось бы, идеальное вещество. Но оказалось не все так радужно. При соприкосновении с человеческой кровью, точнее, при воздействии на открытую рану, реликт становился очень токсичным и проявлял, в какой-то мере, наркотическое действие.

-- Ну, это же можно решить обычной техникой безопасности? – сразу прикинул я.

-- На заводе да, -- с усмешкой ответил Вершинский. – А на поле боя, где человека могут ранить или убить?

Слово «убить» в заявленном контексте меня сильно насторожило. Ну, с раненными понятно. А убитые-то причем? Им же, вроде бы все равно. Или нет? Я ощутил, как у меня по спине поползли мурашки.

-- Отравление серым реликтом, оказавшимся вблизи открытой раны, даже небольшой, проявлялось очень специфично, -- пояснил Вершинский. – Опасно не столько для раненного, сколько для окружающих.

-- Это как? – Я не смог скрыть нараставшего любопытства.

-- Ты же видел мою расческу?

-- Мы оба видели, -- с довольным видом произнесла Ксюша.

-- Она из серого реликта, -- продолжил Вершинский. – Я ее не ношу в кармане, ношу только в герметичном отсеке боевого каркаса. Она не поддается никакому воздействию. Ее нельзя сломать, пробить пулей, расплавить, стереть, сжечь в горниле термоядерного взрыва.

-- Но уголок у нее расплавлен, -- напомнил я.

-- В том и дело. – Вершинский коротко обернулся, и снова уставился вдаль через лобовое стекло гравилета. – При соприкосновении с живой кровью из раны, реликт снова размягчается, переходит в то же состояние, каким он был в жерле источника. А потом всасывается в рану. И наступает отравление. Во-первых человек становится очень агрессивным. Во-вторых, его сила и выносливость, прочность тканей тела, костей, кожи, мышц, значительно возрастает. Организм как бы сам частично приобретает свойства серого реликта. Такого человека, когда он в приступе агрессии, очень сложно остановить. И после того, как на заводе «Хокудо» произошло нечто подобное, все работы с открытым серым реликтом были прекращены. Ни брони, ни деталей. Все было изъято и заперто в герметичных ангарах, куда вход людям мыл строго воспрещен.

-- Вашу расческу кто-то прикладывал к ране, -- произнес я. – Вы?

-- Нет, Альбинос, -- спокойно ответил Вершинский.

-- И? – осторожно спросила Ксюша.

-- Мне удалось его остановить даже в этом состоянии. С большим трудом. Это единственный предмет из серого реликта, который я видел лично. И действе которого наблюдал. После того разговора с Альбиносом, я понял, чем обусловлены некоторые его необъяснимые способности, его способность выживать там, где никто не мог выжить. Альбинос был реликтовым наркоманом. Он носил эту расческу, и принимал очень малую дозу серого реликта, когда ему нужна была сверхмощная стимуляция.

-- То есть, вы его убили и отобрали расческу? – спросила Ксюша, раскрыв глаза от удивления.

-- Да, -- глухо ответил Вершинский. – Но у меня не было другого выхода. Это очень, очень опасный предмет. Я бы и от вас постарался сохранить это в тайне, но обстоятельства сложились иначе.

-- Вы рассказывали, что когда разбирали приводы батиплана, порезались. Но никакого отравления не произошло.

-- В этом вся суть, -- ответил Вершинский. – Обшивка батиплана сделана из третьей аллотропной разновидности, из белого реликта. Ее открыли намного позже. Она получалась как из черного, так и из серого реликта, но не путем воздействия особым электрическим импульсом, а образовывалась после особого оптичсекого воздействия.

-- Свет особой частоты? – уточнила Ксюша.

-- Не только в частоте дело. Там важна динамика, чередование световых разной частоты с постепенным изменением мощности облучения. Белый реликт гасит любые тепловые и механические воздействия, но не обладает всеми свойствами серого реликта. И отравления не вызывает. Но главный фокус состоит в том, что в момент превращения серого реликта в белый, он кратковременно переходит в жидкое состояние, и ему можно снова придать любую новую форму. Это особенно важно с учетом того, что источник реликта иссяк, и нового вещества уже не добыть.

-- Зато можно использовать старые запасы серого, -- прикинула Ксюша. – Все эти детали в ангарах, оставшиеся невостребованными.

-- Ого! – воскликнул я. – А кто-то сейчас владеет этой технологией?

-- Корпорация «Хокудо» владеет, -- ответил Вершинский. – Но у них, насколько я пронял со слов Альбиноса, запасы серого реликта ушли на превращение в белый для их собственных нужд. А белый уже никакой обработке не подлежит. Все, конечная форма. Именно поэтому Альбинос так мало батипланов мне выделил. Сильно меньше, чем нужно для полноценного штурма бездны.

У меня в голове все концы с концами, наконец, свелись.

-- Так вот, что вы искали! – произнес я. – Вы думаете на старых военных базах найти эти ангары с серым реликтом, и передать «Хокудо» для изготовлении нужной охотникам техники?

-- Именно так, -- невесело ответил Вершинский. -- Но пока у меня лишь расческа в багажном отсеке каркаса. С другой стороны ясно, что если реликт пытались использовать в военных целях, он обязан находиться на военных базах. Это ведь было очень охраняемое вещество.

-- А в Америке вы искали? – осторожно спросила Ксюша.

-- Почему в Америке? – поинтересовался Вершинский. – До Америки далеко, там мало что уцелело, людей практически не осталось, условия адские. Туда нужно снаряжать экспедицию, а в баллистическим лайнером много народу не отправишь, а с техникой вообще туго. Не лучшее место для поисков.

-- Но я бы, если бы потеряла патроны, искала бы не под фонарем, где светлее, а в лесу, где они рассыпались.

-- Смешно, но не понял аналогии, -- признался Вершинский.

-- Вы же сами сказали, что источник реликта находился в Америке. И что поначалу что-то производить можно было только рядом с ним. Разве это автоматически не означает, что там скопилось наибольшее количество невостребованных деталей?

Вершинский хмыкнул.

-- Я был уверен, что детали сразу перевозили в Японию и Европу для «Хокудо». Но ты права. Именно рядом с источником могут находиться основные склады. Правда, тут есть одна беда. Я представления не имею, в какой части Америки находился источник. Никаких документов и данных мне найти не удалось. Только слова Альбиноса, расческа, и три непотопляемых батиплана. Это то, что дает мне возможность вообще верить в эту историю.

-- Ну и косвенные улики, -- прикинул я вслух. -- Типа того, что страны, не имевшие доступа к реликту, создали биотехов и пошли войной на страны, пользующиеся реликтом.

Ксюша поморщилась. Я понял, что и действие второго укола заканчивается.

-- Нам еще далеко? – спросил я Вершинского.

-- Почти на месте, -- ответил он.

Я поднялся на ноги и разглядел впереди туманную полоску турецкого берега.

Глава 3. Исход ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ 01.05.2018
(c) Дмитрий Янковский, 2017