"ШТУРМ БЕЗДНЫ"

роман

Часть вторая. Штурм бездны

Глава 1. Список Вершинского

Ветер крепчал. Я глянул на быстро темнеющий горизонт, на пенные гребни растущих волн, и пристегнул страховочный линь карабином к лееру, не ощущая при этом ни малейших угрызений совести. Да, я боялся моря, и никогда этого не скрывал. Впрочем, конечно, не я один. Все люди моего поколения, и даже те, кто постарше, и уж точно те, кто помладше нас с Ксюшей, моря боятся до судорог. А тут впереди простиралось не просто море, а самый настоящий океан. Атлантический.

К счастью, позади еще вздымался обрывистый берег, но я знал, что он быстро превратится в туманную полоску, а затем и вовсе исчезнет из виду. И тогда суша останется только под килями наших рвущихся на запад кораблей. Это ощущение нельзя было назвать приятным, я не мог его окончательно побороть даже во время учебных каботажных выходов в почти полностью очищенное от биотехов Азвоское море. И теперь я стоял на палубе, вцепившись в леер так, что побелели костяшки пальцев, вдыхал упругий соленый ветер, ощущая как по спине ползут мурашки, и понимал, что возможно, когда-нибудь, так же, как о Вершинском, обо мне сложат легенды. Почему бы и нет, если я сейчас делал тоже самое, что много лет назад сделал он? Только он провел караван судов через Индийский океан, а мне, выполняя его завещание, придется провести караван через океан Атлантический. Причем, ему тогда было примерно столько же, сколько и мне сейчас, лет двадцать пять, не больше.

Вот только расстояние мне придется пройти намного больше, и неизвестно, что ждет нас в конце пути. С другой стороны, отряд охотников теперь куда лучше оснащен, чем во времена молодости Вершинского. Тогда охотников было около сотни, сейчас сотни тысяч. Тогда в распоряжении Вершинского и Альбиноса был всего один сверхпрочный батиплан «Шпик толстогузый», и десяток обычных прямоточных. Теперь в моем распоряжении три сверхпрочных, и почти сотня скоростных прямоточных. Но главное не в количестве. Я понимал, что за двенадцать лет, прошедших со дня первой моей встречи с Вершинским, отряд охотников изменился качественно. Мы готовились к штурму бездны. К настоящему штурму, а не к робким попыткам где-то что-то временно расчистить от биотехов. Точнее, мы к нему были готовы, а если уж совсем в корень смотреть, мы его начали. Сегодня утром.

В этом состояло завещание Вершинского. Другого он и не мог оставить. Очистить Мировой океан от тварей. Очистить, и все. Но это не было просто бездумным приказом или бредом умирающего безумца. Прежде, чем его отдать за пару дней до вполне естественной смерти от старости, Вершинский перелопатил гору отчетов по уже достигнутым целям. А достигнуто их было не мало. До конца сохранив светлый ум, Вершинский знал, что сделал, и что можно будет сделать после его ухода.

Почти тысяча боевых кораблей с эмблемой охотников на борту ожидала сигнала в защищенных бухтах по всему миру, под прикрытием береговых батарей, гравилетов, скоростных прямоточных торпед и дальнобойных баллистических ракет, несущих тонны взрывчатки. Полторы сотни баллистических лайнеров, под завязку набитых глубинными бомбами, были установлены в катапульты. Двенадцать стеллитов сканировали океан мультиспектральными объективами. И сотни тысяч бойцов управляли всем этим, несли вахту на противоракетных комплексах, на кораблях на береговых базах. И еще невесть сколько людей работало на заводах и верфях, делая для нас все необходимое, от глубинных нейростимуляторов и дыхательного грибка, до оружия и боеприпасов.

Вершинский прожил жизнь, и умер, воспламененный идеей, а нам предстояло воплотить ее в жизнь. Круговорот поколений, тут уж ничего не попишешь.

Я вспомнил, как по всему миру, от одного ретранслятора к другому, пронеслась весть о смерти Вершинского. Как Ксюша роняла слезы на рукав моей темно-синей формы. Как всем охотникам, указанным в списке Вершинского, было приказано прибыть на Суматру ближайшими рейсами баллистических лайнеров. Это был список людей, чей вклад в Большую Охоту Вершинский посчитал достойным особой отметки. Меня переполняла гордость, что наши с Ксюшей имена и прозвища так же оказались внесенными в документ. Для нас это было больше, чем честью. Нам выписали командировочные, мы сели на баллистик в Новом Стамбуле, и понеслись на сверхзвуковой скорости через половину мира.

На Суматре бушевал сезон дождей. Когда мы продирались на баллистике через низкую серую облачность, у меня создалось полное впечатление, что на законцовках крыльев остались болтаться грязные клочья, словно мы не тучи пробили, а старый намокший матрац. Не выходя из терминала мы дождались служебной амфибии с эмблемой охотников и только тогда переступили порог – с неба рушились потоки воды. Влажность воздуха поражала воображение, так и подмывало сделать себе инъекцию дыхательного грибка, чтобы не дышать водяной взвесью.

Я пропустил Ксюшу в люк первой, и пока она забиралась, промок до нитки. Впрочем мне было без разницы.

-- Езды два часа, -- по-английски сообщил сопровождавший водителя лейтенант. – Комфорта не обещаю, дороги все развезло.

-- Мы хорошо отдохнули перед вылетом, -- зачем-то соврала Ксюша.

Офицер кивнул, и дал водителю приказ ехать. Я откинул лючок амбразуры, и мы с Ксюшей, прильнули к нему, держась за брезентовые петли, прикрепленные к переборке. Стоило немного удалиться от терминала, дорога, действительно, пошла хуже некуда, раскисшая и ухабистая, с глубокими колеями. Но амфибия была хоть и небольшая, но справлялась с пересеченной местностью хорошо. Я невольно задумался о том, что этих машин понастроили довольно много, целый парк морских, и почти сотню океанского класса, но ни одна из них не выходила в море, и, тем более, в океан. Ну, Азовское море не в счет, там их испытывали. Но это скорее озеро, а не море. А так, некоторые полностью вырабатывали свой ресурс на суше, никогда не выполняя функций амфибии. В этом проявлялась очень суровая несправедливость, если вообще возможна несправедливость к технике. Впрочем, эти отлично спроектированные вездеходы прекрасно работали и на суше.

-- Надолго синоптики дали дождь? – спросил я у офицера.

-- Дней на пять точно, -- ответил он.

Затем мы въехали в джунгли, и долго катили по ухабам между огромными фикусами, пальмами и другими экзотическими растениями. До меня начало доходить, что мы попали на Суматру, и находимся фактически на экваторе. Ксюша тоже притихла.

Чуть меньше, чем через два часа, под колесами амфибии захрустел старый, местами раскрошившийся, бетон, а в амбразуре мелькнула свинцовая полоса близкого океана.

-- Прибыли на базу, -- сообщил офицер. – Прошу следовать за мной.

Мы выбрались наружу, под беспрестанно падающие с небес потоки воды. Пришлось накинуть на головы штормовые капюшоны.

-- Тут не далеко, -- сообщил офицер, первым двинувшись по бетонному пандусу.

Мы за ним. Бетон вскоре кончился, и нам пришлось спускаться под уклон пологого берега, постепенно приближаясь к морю. Мне стало не по себе. Оно было слишком близко на мой взгляд. И не просто море, а океан, кишащий чудовищами. Но я, конечно, виду не показал. Ксюша тоже двигалась молча, раздвигая руками широкие листья фикусов, с которых при каждом движении лилась вода, как из душа.

Минут через пять мы выбрались из зарослей на большую поляну, искусственно расчищенную, и сразу уперлись в целый ряд ракетно-бомбовых установок. За этим рядом виднелся еще один, и еще, и еще. Не меньше двух десятков рядов, по десять восьмиствольных установок в каждом. А за ними, выстроившись ровными шеренгами, стояло около сотни охотников обоих полов, разного цвета кожи, возраста и званий. Завидев нас, один из охотников бросился к нам навстречу.

-- Долговязый и Чайка? – спросил он по-русски.

На его петлицах я заметил капитанские звезды.

-- Так точно! – хором ответили мы с Ксюшей.

-- Отлично. Следуйте за мной. – Затем, глянув на сопровождавшего нас лейтенанта, добавил по-английски: -- А вы свободны.

Капитан указал нам наши места в строю, они были в самом конце второй шеренги, а сам занял свое место позади нас.

Охотники стояли молча. Тропический ливень лавиной падал с небес, а мы стояли и стояли. Ничего не происходило, никто ничего не говорил. Я понял, что все ждут какого-то конкретного времени, чтобы начать церемонию. Судя по всему, они ждали полудня, но мне казалось нетактичным оттянуть рукав и взглянуть на наручный компьютер с часами.

И вдруг краем глаза я заметил движение. Покосившись, я разглядел, как вдоль рядов ракетно-бомбовых установок, подобно вереницы муравьев, скользят охотники в ярко-оранжевых жилетах. У каждого за спиной были закреплены по четыре кассеты с реактивными глубинными бомбами среднего калибра. Ясно было, что это заряжающие, и они готовят залп. Мне стало любопытно, ведь, в общем-то, боевыми бомбами молотить на похоронах вовсе не обязательно, достаточно ведь было бы салюта из ракетных ружей. Впрочем, Вершинский не обычный охотник, а потому салют ему, видимо, подготовили тоже не как для всех.

Молча каждый из заряжающих остановился у назначенной ему расписанием установки, и провел заряжание всех стволов. Из наших рядов тем временем строевым шагом выдвинулся адмирал, держа на левом плече парадный, сверкающий хромом, гарпунный карабин, а в правой руке сигнальный флажок. Остановившись, он опустил карабин к ноге, поднял флажок, а затем резко опустил его, так, что материя звучно хлопнула по воздуху. И тут же, в ответ на этот хлопок, с жутким воем в небо ушли дымные трассы реактивных бомб. Описав незаконченные дуги активной части траектории, они черными точками удалились так далеко, что их перестало быть видно на фоне серого неба. А потом до нас донесся рокот далеких взрывов.

В это время заряжающие изменили наводку по вертикали, чтобы следующий удар пришелся дальше, и снова произвели пуск. Я понял, что они расчищают акваторию от биотехов. И у меня чаще забилось сердце. Я понял, что Вершинского похоронят не на земле, не в склепе или мавзолее на базе. Возможно, он сам оставил завещание о том, как хотел уйти в последний путь, а может быть кто-то решил за него. Впрочем, вряд ли. Он все любил решать сам. И вряд ли избавится от этого даже после смерти. Он для всех нас навсегда останется командиром, и нам еще долго придется выполнять его приказы.

Когда отзвучал последний залп, со стороны базы десять охотников на длинных шестах вынесли прозрачный акриловый саркофаг с телом Великого Командора Охоты. Причем, через толстые стенки саркофага было видно, что Вершинский облачен не в какой-то там сухопутный саван, и даже не в стандартный гидрокостюм, а в настоящий жидкостно-жаберный скафандр довоенной постройки. Выглядел он предельно круто, с выпяченными искусственными мышцами и хитиновой сферой шлема. Лучшего одеяния Вершинскому было и не придумать.

Саркофаг донесли до воды, ноша была очень тяжелой, и каждый несущий ее ступал осторожно, чтобы не оскользнуться на размокшем грунте.

По команде адмирала мы перестроились, и так же двинулись к морю, не ломая шеренг, но и не строевым шагом. Потом нам все же пришлось сбиться в кучу, потому что тропа через джунгли была недостаточно широка. Я понимал, что ракетно-бомбовый удар на полчаса расчистил близлежащую акваторию от биотехов, но все равно так близко к океану мне было не по себе.

Спустившись с пологого берега, мы выбрались из зарослей, и оказались на широком песчаном пляже. А перед нами из воды торчал горб внешней обшивки батиплана первого ранга. У меня не было сомнений, что это именно «Шпик толстогузый» -- самый легендарный из подводных кораблей.

Саркофаг с телом Вершинского погрузили на батиплан через шлюз, а затем задраили снаружи. Видимо, автопилот было заранее запрограммирован, потому что нам пришлось подождать, когда запустятся маневровые двигатели. На них батиплан оставляя за собой белые буруны, удалился от берега на приличное расстояние, и там начал работу протокол погружения. Батиплан скрылся было из виду, но через несколько секунд на месте его погружения образовался мощный водоворот – это включились маршевые реактивные двигатели, погнав корабль прочь от берега.

Я подумал, что церемония окончена, но не тут-то было. Минуты через три вдалеке в небо взлетели фонтаны воды, а затем донеслись гулкие взрывы. Батиплан вышел из расчищенной зоны, и его начали атаковать патрульные торпеды легких классов. Но батиплан первого ранга, с главной обшивкой из белого реликта, был неуязвим для любых взрывов. Он двигался заложенным в автопилот курсом, а биотехи напирали, и бестолково взрывались у его бортов, круша внешнюю обшивку, но не причиняя вреда важным узлам.

Я вдруг понял мощный символизм этой странной и величественной церемонии. Вершинский, двигаясь на боевом корабле, даже после смерти уничтожал биотехов. Оставаясь, как и при жизни, неуязвимым для них. Эти твари не успокоятся. Сколько прямоточные турбины будут работать, столько торпеды будут атаковать батиплан, уничтожая сами себя, подтягивая новые силы, и снова самоуничтожаясь без всякого толка.

Адмирал дал команду подниматься обратно на холм. Мы, в отличие от Вершинского, не были неуязвимы, а расчищенная зона не будет держаться вечно. Вскоре твари подтянутся к берегу, и у кромки воды станет небезопасно.

-- Теперь весь океан стал могилой Вершинского, -- негромко произнесла Ксюша. – Каждый сможет поклониться, просто спустившись к воде.

-- Да, -- согласился я. – Но для этого нам надо расчистить океан от тварей, и дать людям возможность безопасно спускаться к воде.

Мы не знали, куда направляемся, но вскоре к нам подскочил русскоговорящий капитан, который указывал нам место в строю, и сообщил:

-- Вам надо проследовать за мной. Вам в списках Вершинского отведена особая роль, и она требует присутствия на внеочередном заседании особой группы.

Мы с Ксюшей переглянулись, и двинулись следом за капитаном, вдоль склона, а не наверх, как остальные. Вскоре у нас под ногами захрустел раскрошенный бетон, сквозь который густо прорастала трава и кустарник.

-- Куда отправился батиплан с телом Вершинского? – поинтересовалась Ксюша.

Мне это было не менее интересно, чем ей, но я постеснялся задать вопрос капитану, а она нет.

-- Согласно решению самого Вершинского, автопилот двигаться курсом на запад, огибая материки, через весь Мировой океан, круг за кругом.

-- Я думал. Вы его на шельфе поставите, -- признался я.

-- Нет, -- не оборачиваясь, ответил капитан. – В адмиралтействе ничего не решали. Все алгоритмы движения последнего пристанища составлял сам Вершинский. Никому, кроме него, маршрут не известен. Программа существует лишь в одном экземпляре, и хранится в памяти самого батиплана.

-- Мощно придумано, -- оценил я. -- Каждый охотник мечтает о таких похоронах.

-- Некоторые охотники о похоронах вообще не мечтают, -- с некоторой иронией, как мне показалось, ответил капитан.

Я разглядел, что впереди кустарник кончается, и простирается довольно большая бетонная площадка.

-- Это основной бункер, -- сообщил капитан. -- Вход там.

Он показал на квадратный проем в бетоне, из которого торчало начало стального трапа. Трап был новодельный, по виду совсем не такой старый, как сама база.

Капитан полез вниз первым, мы за ним спустились в коридор, освещенный проточными химическими люминесцентными лампами. Глаза быстро привыкли к искусственному свету, я и разглядел совсем молодого часового, в форме рядового охотника.

-- Ваши жетоны! – как можно более грозно потребовал часовой.

Я чуть не прыснул смехом. Выглядел он, как щенок в эполетах. Мы с Ксюшей протянули жетоны к терминалу, часовой кивком разрешил проследовать дальше.

Спустившись по трапам еще на три уровня вниз, мы оказались перед стальной дверью.

-- Дальше мне нельзя, -- сообщил капитан. – Войдите, доложите о себе по форме, и следуйте дальнейшим приказам. Ясно?

-- Так точно! – негромко ответили мы с Ксюшей.

Я первым толкнул тяжелую дверь, и переступил высокий стальной порог.

Открывшееся перед нами помещение было не таким большим, как я ожидал, в нем собралось около пятидесяти человек, рассевшихся на грубых, наспех сколоченных скамьях, никак не соответствующих статусу восседавших на них адмиралов. В конце бункера чуть возвышался помост с трибуной, но там пока никого не было.

Атмосфера под низким потолком показалась мне напряженной. Химические светильники, закрепленные как попало и где попало, давали мертвенный свет, от чего лица собравшихся выглядели похожими на лица статуй. Все молчали, словно были погружены в глубокую задумчивость. Приглядевшись, я заметил, среди адмиралов и капитанов высших рангов нескольких охотников в более низких чинах, и даже парочку гражданских, в фирменных куртках «Хокудо».

Я задумался, на каком языке нужно делать доклад, но спрашивать капитана было поздно – он закрыл за нами дверь, и остался снаружи. Я решил доложить по-английски, и произнес наши прозвища громко, как положено по уставу. На нас обернулись.

-- Садитесь на любое свободное место, -- так же по-английски произнес адмирал, сидящий к нам ближе других.

Мы нашли почти свободную скамью на галерке, и умостились на ней. Говорить в полной тишине, нарушаемой лишь редкими покашливаниями в разных частях бункера, не хотелось совершенно. Мы переглянулись, и уставились на пустую трибуну.

Прошло минут пять, может больше, один из адмиралов в первых рядах поднялся, забрался на помост, и занял место на трибуне. Щелкнул включившийся усилитель микрофона. Адмирал положил перед собой на трибуне довольно толстую пачку конвертов, похлопал по ним ладонью, и произнес по-английски:

-- Это и есть особые списки Вершинского, их секретная часть. Всего двадцать пять листов. По сути, это последний посмертный приказ Андрея Вершинского, адресованный каждому из присутствующих в этом зале. Всем отведена индивидуальная роль в глобальной операции, которую с этого дня мы будем именовать «Штурм бездны». Общие приказы для руководителей баз, а так же общие координирующие руководства для адмиралтейства уже доведены до сведения исполняющих лиц. Здесь же находятся распоряжения, предназначенные исключительно для тех, кому они адресованы. Статус секретности этих приказов таков, что они не могут быть оглашены публично даже в этом зале. Никто из адмиралтейства так же не знает, какого рода приказы адресованы каждому из присутствующих. Вершинский оставил лишь общую инструкцию, для всех, указанных в особых списках, и сейчас я ее зачитаю.

Он достал из под пачки конвертов пару тонких пластиковых листов от термопринтера, и начал читать вслух:

-- Все, указанные в особых списках, наделяются особыми полномочиями. С момента вскрытия конверта каждый из получивших его выходит из под юрисдикции любого адмиралтейства и перестает исполнять любые приказы, кроме адресованных ему лично в полученном конверте. Полномочия лиц, указанных в особых списках, овеществляются уникальными жетонами, так же находящимися в именных конвертах. Каждый жетон несет в себе закодированную информацию о том, какие ресурсы обязано выделить его обладателю адмиралтейство для выполнения индивидуального приказа. Ресурсы могут быть выражены финансово, в виде техники, вооружений, и определенной численности личного состава по тем или иным боевым специальностям. Каждый жетон имеет закодированный в нем срок выполнения приказа и срок действия самого жетона.

Адмирал оторвал взгляд от листа, и продолжил уже менее официальным тоном:

-- Другими словами, Андрей Вершинский указал в своих списках людей, чьи личные качества или информация, которой они обладают, позволят им лучше других выполнить часть глобального плана. Сам план был разработан Вершинским, насколько нам удалось понять, в системном виде, требует системного подхода и приведет к системному результату. Теперь каждый из вас, поименно, получит свой конверт, содержимое которого вы имеете право разглашать только в том виде и тем лицам, которые прямо указаны в приказе. И с того момента, как конверт вскрыт, каждый из вас будет считаться выполняющим непосредственную волю Вершинского.

Мы с Ксюшей переглянулись, у меня возникло недоброе предчувствие. Я вдруг понял, что Вершинский мог дать нам с Ксюшей разные задания. Иначе, зачем приглашать нас обоих? Можно было пригласить только меня, а ее отрядить в мое распоряжение. Но Вершинский решил иначе, и это меня тревожило.

Адмирал принялся называть имена. Люди поднимались со скамеек, брали конверты, отходили в сторону, вскрывали их, доставали жетоны, читали инструкции, щелкали языками, вздыхали, качали головами, улыбались. Через какое-то время назвали Ксюшу. Поднялась она с заметной нерешительностью, но я подбодрил ее взглядом, и она взяла свой конверт, распечатала, вынула жетон. Затем улыбнулась, и я понял, что все хорошо, и главное мое беспокойство беспочвенно. Вершинский и после смерти нас не подвел.

Затем назвали меня. Я взял конверт, вскрыл его, и, кроме жетона, обнаружил несколько сложенных листов тонкого пластика, испещренного убористым русским текстом на термопринтере. За минуту это было не прочесть, даже пытаться не имело смысла. Но я пробежал текст, что называется, по диагонали, и даже то, что удалось вычитать, привело меня в ступор.

-- Что там? – осторожно спросила Ксюша.

Я перевернул последний лист, там имелся список лиц, которым я мог разглашать детали операции. Ксюша была в их числе.

-- Ты обалдеешь, -- произнес я. – Но давай чуть позже. У тебя приказ выглядит короче.

-- Ага! – Ксюша довольно хихикнула. – Согласно ему я без затей поступаю в твое полное распоряжение.

-- Полное-полное? – Я улыбнулся в ответ.

-- Ага.

-- И это приказ.

-- Ага, самого Вершинского!

-- Грех не воспользоваться, -- сказал я, и первым вернулся на наше место.

Когда все конверты оказались в руках адресатов, заседание было объявлено закрытым. Нам сообщили, что все мы на два дня поставлены на довольствие, как личный состав базы, и объяснили, как найти камбуз. На мой взгляд, вовремя.

-- Ну что там? – еще раз спросила Ксюша, когда мы выбрались в коридор, и направились по указателям.

-- Мне целую флотилию кораблей выделили, -- наконец, сообщил я. – Пять эсминцев и почти сотню батипланов.

-- Офигеть! – Ксюша тихонько присвистнула. – Значит, ты командор?

-- Выходит, что так.

-- А цель какая?

-- Точно не знаю, надо все подробно вычитать. Но суть в том, что мы поведем караван кораблей в Северную Америку.

-- Как Вершинский когда-то через Индийский океан?

-- Ага. Только силенок у нас будет побольше. Я так понял, что в Америке будем искать источник реликта и его запасы, если остались.

-- Если от самой Америки вообще что-то осталось. С сателлитов-то не видать.

Она была права. Северная Америка, после взрыва вулкана Йелоустон, превратилась в натуральное белое пятно. В самом прямом смысле слова. Весь континент покрыло перманентное клубящееся облако, состоящее, судя по всему, из постоянно поступающей к магме и испаряющейся воды. Ни шторма с ним справиться не могли, ни инфракрасные камеры сателлитов. Точнее, инфракрасные камеры показывали повышенную температуру под этой тучей, а местами заметную вулканическую активность. Больше ничего про Северную Америку известно не было.

-- Не видать, -- со вздохом ответил я. – Но именно поэтому нам надо отправиться туда лично. Понимаешь, если мы там найдем что надеялся найти Вершинский, мы кардинально поменяем расклад сил. Ты представляешь, что может учинить в океане хотя бы сотня неуязвимых батипланов?

-- А если не найдем? – осторожно спросила Ксюша.

-- Тогда вернемся, и примем участие в основном штурме бездны. Но тут, в приказе Вершинского есть нюанс, который тебя точно удивит.

-- Колись! – усмехнулась Ксюша.

-- Без нас штурм бездны вообще не начнется. В наше распоряжение переходят оба сверхпрочных батиплана. Оба, понимаешь? Их всего было три, на одном ушел в вечное плавание Вершинский.

-- Ну это же не означает… -- озадаченно произнесла Ксюша.

-- Означает. Потому что вот тут… -- Я показал пальцем на текст. – Конкретно написано, что сначала мы отчитываемся о миссии, затем начинается штурм бездны. По сути, планы адмиралтейства целиком зависят от того, что у нас получится. Если мы найдем, что надеялся отыскать Вершинский, штурм будет одним. А если не найдем, совершенно другим.

-- Но почему бы тогда не кинуть в Америку все силы?

-- Вряд ли мы узнаем, почему Вершинский принял такое решение. Но я могу предположить, что с его точки зрения относительно небольшая флотилия в этой миссии имеет больше шансов на успех. И наша с тобой задача доказать его правоту.

Добравшись до камбуза, мы уселись за указанный стюардом столик. Буквально через пару минут принесли суп, и мы принялись за еду.

-- Простите, это вы охотник по прозвищу Долговязый? – с сильным акцентом, но по-русски, произнес у меня за спиной высокий мужской голос.

Я обернулся, и увидел низкорослого японца в униформе «Хокудо».

-- Да, я.

Японец отвесил мне традиционный поклон, и сказал:

-- Меня зовут Кадо Такахаси. А вы упомянуты в адресованном мной приказе Вершинского. Я не знаю, откуда он узнал о существовании еще одного батиплана…

-- Что? – Мы с Ксюшей натурально подскочили со стульев.

-- Да, я говорю о еще одном батиплане из реликта. – Японец закивал. – Он не был достроен в полном объеме, не хватило материала. Но, в принципе, на основную обшивку хватило. Согласно приказу Вершинского фирма «Хокудо» передает его в ваше полное распоряжение. Но нам еще надо установить на него вооружение, силовые агрегаты… На это нужно время.

-- Не в мое распоряжение, наверное, -- уточнил я, -- а в распоряжение отрада охотников.

-- Нет, написано, что именно в ваше личное. В приказе даже не велено наносить эмблему на борт.

Мы с Ксюшей переглянулись, и я понял, что надо, сразу после еды, как следует прочесть весь текст из моего конверта. Похоже, при беглом ознакомлении я всего масштаба задумки Вершинского недооценил.

С одной стороны я понимал, что ни у кого не может быть некой особой роли в предстоящем штурме бездны, а с другой все больше осознавал, что Вершинский назначил нас с Ксюшей если не на исключительную, то уж точно на выдающуюся роль.

И вот теперь, спустя почти полгода после его похорон, я выводил в океан караван из пяти эсминцев и огромной флотилии батипланов, один из которых принадлежал по всем документам, именно мне. Зачем это понадобилось Вершинскому, я не знал. Я мог лишь предполагать, что, зная меня лучше меня самого, он допускал возможность возникновения ситуации, когда достижение поставленной передо мной цели выйдет за рамки моих возможностей, как охотника, подчиненного общей субординации. Своим последним приказом он меня из-под этой субординации заранее вывел, и лишил клан охотников возможности меня полностью обезоружить, в случае чего. Но какую именно ситуацию он себе вообразил, я не имел ни малейшего представления.

Я вспомнил, как давным-давно, в дни нашего с ним знакомства в Крыму, Вершинский пропустил нас с Ксюшей вперед, когда мы протискивались по узкому лазу между камнями. А сам остался позади. И именно это, а не что-то другое, позволило нам пробиться через завал, добраться до гравилетов, и спастись. Если бы он полез первым, или посередине, мы бы застряли все. Там было не разминуться. А так он застрял и венрнулся, а мы двинулись дальше. Что двигало им тогда? Интуиция? Опыт? У меня не было ответа на этот вопрос. Но все же в Вершинском было нечто, чего не было в других. И это не только его одержимость идеей.

Мне стало легче. Я понял, что теперь смотрю на океан без того страха, который одолел меня поначалу. Во мне крепла уверенность, что наш рейд являлся не одной лишь прихотью умирающего старика. Нет, в этом точно было нечто большее, и нечто куда более важное, чем я сейчас себе воображал. Я отстегнул страховочный карабин от леера и остался стоять, ловя равновесие на качающейся под ногами палубе. Ветер крепчал. Я услышал позади грохот ботинок по металлу, скосил взгляд и разглядел Ксюшу. Очень порадовался я в этот момент, что успел отстегнуть карабин.

-- Командор! – произнесла она по уставной форме.

-- Да брось ты… -- отмахнулся я.

-- Не брошу. – Ксюша надула губы. – Когда по службе, я не хочу с тобой фамильярничать. Это пошло.

-- Ладно, не дуйся.

-- Вас ждут на мостике, командор! – доложила Ксюша. – Радары дальней зоны показывают приближение патрульных стай.

-- Только же отошли! – Я покачал головой, глянув на еще видимый берег. – Никакой передышки не дали.

-- Мы к этому готовы, командор.

Я знал, что готовы. Ксюше ролевая игра «командор-подчиненный», похоже, доставляла удовольствие, а меня все же тяготила. Но женщин не поймешь, что им нравится, а что нет. Наверное, ей нравилось быть женщиной командора, а не просто охотника, и ловить завистливые взгляды других охотниц. У меня не было желания в этом разбираться, да и применять к Ксюше слово «женщина» было для меня сложновато. Не смотря на то, какой красавицей она стала, и не смотря на то, что женщиной сделал ее именно я. Она повзрослела быстрее меня. Но командором стал я, и вся ответственность за рейд, за корабли и людей лежала на мне. Поэтому я очень надеялся, что Ксюша будет мне не только женщиной, но и боевым товарищем, каким она мне была все годы до оглашения списков Вершинского.

Мы с Ксюшей добрались до мостика, я приложил жетон к замку стальной двери, и дождался, когда гидравлические приводы отведут ее в сторону.

-- Командор на мостике! – выкрикнул вахтенный, увидев меня.

-- Вольно! – Я кивнул и обратился к капитану: -- Докладывайте.

Капитан, крупный бородатый мужик по прозвищу Бобер, был лет на двадцать старше меня, но в его глазах не мелькнуло и тени раздражения тем, что я командую на его корабле. Я понимал, чем это вызвано, хотя ко мне лично, как мне казалось, оно имело мало отношения. Я был не просто соратником Вершинского, я оказался одним из немногих его друзей. И уважение к памяти Вершинского естественным образом распространялось теперь на меня, и на Ксюшу. В огромной мере мы стали наследниками Великого Командора Охоты, а потому высочайшие привилегии, отпущенные мне его приказом, воспринимались всеми вполне естественно. Даже высшими чинами адмиралтейства.

-- По периметру условленной вами охранной зоны обнаружена активность патрульных торпедных стай. Четыре стаи по шесть особей. Пока не атакуют, исследуют нас в ультразвуковом диапазоне.

Еще до выхода в океан, на заключительном совете капитанов, я установил охранную зону радиусом в двенадцать миль, по сути, на пределе возможностей радаров. Не так много, как хотелось бы, но это давало нам хоть сколько-то времени на принятие решений. То, что торпеды не атаковали нас сразу, бросившись скопом, показалось мне странным. Обычно они именно так и делают, и лишь нарвавшись на серьезную оборону, меняют тактику на более осторожную, чтобы не тратить впустую свои жизни.

-- Почему не атакуют, как думаете? – напрямую спросил я.

Меня вообще не заботило, насколько некомпетентным или неопытным меня могут посчитать. Мне на это было плевать в полной мере. Я не боялся спрашивать, показывать свое незнание по каким-то вопросам. Я не сам влез в форму с петлицами командора, я выполнял волю Вершинского. И если он сам посчитал меня достойным этой миссии, то кто я такой, чтобы сомневаться в его выборе?

-- Я думаю, что в генной программе патрулей заложен инстинкт штурмовой атаки одиночных целей. А у нас большая флотилия. Они отслеживают пять надводных меток, десять скоростных подводных, а так же слышат голоса наших сонаров. Скорее всего их алгоритм в таких случаях предполагает переход в разведывательный режим, сбор максимально возможного количества информации, ее передачу донной платформе, последующий анализ, и принятие решения об атаке более крупными силами или более изощренной тактикой.

-- И насколько изощренной может быть эта тактика? – напрямую спросил я.

-- Данных мало, -- признался капитан. – Такая большая флотилия выходит в океан второй раз в послевоенный период. Первый раз это был караван Вершинского. Сейчас по моему приказу акустики и командиры боевых частей анализируют опыт тогдашнего прохода, ищут совпадения и различия в тактике. О совпадениях докладывать не будут, это стандартный режим. В нем мы будем полностью полагаться на опыт операции «Караван». Если же тактика тварей перестанет соответствовать тогдашней, нам придется принимать уникальные решения.

Я окинул взглядом людей, собравшихся на мостике. Им было так же страшно, как и мне самому. Всем без исключения. Но этот страх, я знал по себе, являлся отличным стимулом для концентрации усилий к победе. У нас есть цель, у нас есть средства. В какой-то мере у нас есть даже опыт подобного похода. Жаль, что никто из капитанов, которые тогда вели корабли, не дожил до наших дней. Все они были старше Вершинского.

-- Хорошо, -- произнес я. – Тогда не делаем резких движений, следуем всем процедурам операции «Караван» до тех пор, пока не станет очевидным, что тактика биотехов перестала соответствовать этим процедурам. Тогда будем вырабатывать новые. При выработке этих процедур самым важным станет для нас учет ограниченности ресурса. Думаю, это все понимают в полной мере.

Капитан кивнул.

Ограниченность ресурсов была нашим самым слабым местом. Мы не могли пулять из ракетно-бомбовых установок непрерывно, расчищая себе путь, как это в последнее время часто делали все охотники. Им-то бомбы подвозили гравилетами, по мере расхода боеприпасов. А нам службу доставки ожидать не придется. Переход через океан, это совсем не каботажный рейс, и даже не бросок через Черное море.

Я с очевидной ясностью понял, что теперь мне не только каждый день придется проживать, словно он последний, а каждый час лучше проживать так. Чтобы перед угрозой смертельной опасности не жалеть потом о недоделанном или несказанном.

Впрочем, у нас с Ксюшей был некоторый козырь, в отличие от остальных. Нечто, что могло стать последней соломинкой, и дать нам шанс на выживание там, где уже никаких шансов не будет. И хотя Вершинский строго настрого наказал мне никогда не носить подаренную им серую расческу в кармане, я его наставление нарушил. Я понимал, что это довольно опасно, что если я порежусь, или получу незначительное ранение, эта расческа может сыграть со мной злую шутку. Но, в то же время, она могла спасти меня и Ксюшу, если в самый опасный момент окажется под рукой.

Шторм впереди разрастался и набирал силу. Но это было нам даже на руку. Наши корабли способны вынести любой удар стихии а вот биотехи, как любил говаривать Вершинский, штормов не любят. В шторм они немного теряют чутье. Самую малость. Но нам никаким шансом нельзя пренебрегать

Часть первая. Глава 5. Преданья старины глубокой ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
(c) Дмитрий Янковский, 2017